Espanol Испанский язык
Espanol Испанский язык  
 
Search
  
 
 
Новости
 
Статьи
 
Файлы
 
Ссылки
 
 
 
 
      Modules
ГлавнаяГлавная
AccountAccount
Auto LinksAuto Links
Español Испанский языкEspañol Испанский язык
FAQFAQ
Files ФайлыFiles Файлы
JokesJokes
Links СсылкиLinks Ссылки
Media МедиаMedia Медиа
News НовостиNews Новости
PagesPages
Radio РадиоRadio Радио
RecommendRecommend
RSS InfoRSS Info
SearchSearch
Shop МагазинShop Магазин
Top UsersTop Users

Новости

Перевод — отражение и созвучие

Испанский язык

Сегодня мы беседуем с переводчицей Сельмой Ансирой, которая открыла для испаноязычного мира Марину Цветаеву и прежде неизвестного — документального — Льва Толстого. В числе переведенных ею на испанский русских авторов десятки имен — от Пушкина и Гоголя до Берберовой и Петрушевской. За свою работу Сельма Ансира удостоена многих наград: от России — медаль Пушкина, литературная премия им. Марины Цветаевой, международная Волошинская премия, от Испании с Мексикой — национальная переводческая премия Испании (2011 год), международная переводческая премия им. Томаса Сеговии (2012 год).



— Сельма, как вы начали изучать русский язык?

— Я думаю, что это связано с воспитанием. Мой отец — мексиканский актер Карлос Ансира. В Мексике его знают и любят примерно так, как в России — Смоктуновского. Он многие годы играл гоголевские «Записки сумасшедшего», пьесы по произведениям Достоевского, разные роли в пьесах Чехова... Когда он начал играть Гоголя, мне было четыре года. Представьте себе: четырехлетний ребенок сидит в театре и слышит такие фамилии, как Поприщин, и прочее… Отец сделал моноспектакль из рассказа Андреева «Мысль» и играл по всей Мексике, создал многосерийный фильм о жизни Достоевского… Так что русская литература вошла в мою жизнь даже помимо моего желания. За столом были разговоры про Петропавловскую крепость, я помню разные обсуждения по поводу одиночества, сумасшествия… Я окончила школу в Мексике, и моя романтическая натура подсказала, что было бы хорошо улететь далеко-далеко в идеальную страну, где тройки, коммунизм и великие писатели. Мой отец был достаточно далек от политики, его религия была — искусство. Он всегда говорил, что язык, речь — это показатель воспитанности человека. Но когда я в 1974 году прилетела в СССР, я не знала ни одного слова по-русски!

— И какой вы увидели страну, о которой столько слышали?

— Это было очень сложно! Когда я приехала, без языка, меня никто не встретил в аэропорту!
Мексиканские студенты прилетели дней за 10 до меня... Я же прилетела из Лондона, вся в мечтах о том, как на тройках буду кататься по сентябрьскому снегу... А на самом деле это был дождливый сентябрь, холодно, но никакого снега! Вместо этого пришел человек и сказал, что меня распределили в Воронеж. «Какой Воронеж?» — спрашиваю я. Да вот, такой город, девять часов на поезде. Мы сидели в купе — я, две девушки из Лаоса, одна африканка — нам выдали по три рубля, но никто не сказал, что на них надо купить белье. Так и ночевали без белья. Поезд шел через степь, Юго-Восточная Азия сидела напротив меня, а по радио звучала кубинская песня «Guantanamera»! Это было… сюрреалистично. В Воронеже было тяжело, но весело. Но мне хотелось ходить в театры и в оперу, в балет, по музеям, поэтому через несколько недель мексиканское посольство меня оттуда забрало обратно в Москву. Целый год я учила русский язык на подготовительном факультете МГУ. Помню, что моя первая лекция на филологическом факультете была по языкознанию. Я вышла вся в слезах, ведь ничего не поняла!!! Но мало-помалу освоилась и не только закончила учебу, но и поступила в аспирантуру.

— Как вы отбираете книги для перевода?

— Есть переводчики, которые переводят то, что издатель им предлагает. Это одна манера работы. Есть странные люди, как я, которые должны чувствовать созвучие душе, иначе переводить им почти что невозможно. Когда я берусь за перевод — я не могу ни спать, ни есть, ни гулять, я могу только работать. А какая благодать, когда вещь созвучна твоей душе! Тогда приходят вот какие мысли: «была бы я писателем, я бы эту вещь написала» — или «была бы я писателем, я бы ТАК написала».

— Первая книга, которую вы перевели, — «Письма 1926 года», переписка Рильке, Цветаевой и Пастернака. Это очень сложная книга, тем более для начинающего переводчика. Что вы сейчас думаете о переводческом труде? Выработались какие-то основы мастерства, которым вы следуете?

— Да, это была моя первая книга, мой первый перевод. Прошло уже тридцать три года. За это время я многое поняла. Перевод — это и искусство, и ремесло. Несколько лет назад я перевела автобиографию Марины Цветаевой, составленную Цветаном Тодоровым. В его книге была одна глава, которая называлась «Писать на французском» — он туда собрал все, что Цветаева написала и перевела на французском. Там было и письмо Цветаевой к Андре Жиду о ее переводах Пушкина. Она очень четко объясняет, как она понимает художественный перевод! Что для нее означает переводить, понимая это слово в его самом возвышенном смысле! Я перевела это письмо с французского — и вдруг поняла, что мне надо переводить всю Цветаеву заново. Переводить ее именно так, как она понимает перевод, то есть ходить по ее следам! И вот я этим и занимаюсь уже последние три года. В прошлом году сделала новый перевод «Писем 26 года». Давным-давно, когда я переводила эти письма в первый раз, Евгений Борисович Пастернак сидел со мной долгими московскими вечерами и помогал мне, он буквально за руку вводил меня не только в книгу, но и в ту эпоху... С тех пор я перевела почти всю прозу Цветаевой и довольно много ее стихов, и всюду встречаю как бы куски одной большой мозаики, фрагменты, которые уже были переведены, ложатся в новом тексте... Это дает прекрасное ощущение целого!

Другая часть работы — с испанским языком. Например, для того чтобы правильно переводить Толстого, я очень много читаю испанского писателя-реалиста Бенито Перес-Гальдоса. Он жил в то время, и он обожал Льва Николаевича. Как он мне помогает! Переводя рассказ «После бала», я искала у Перес-Гальдоса, например, соответствия деталям бала, а также подходящее название дамского украшения — фероньерки. И нашла!!!

— А на что вы ориентируетесь, когда переводите Цветаеву?

— Цветаева все время придумывает новые слова, все время работает с языком. Я стараюсь делать то же самое на испанском, чтобы читатели ощущали стиль цветаевский. Поэтому я очень радуюсь, когда мне говорят, что таких слов не существует, радуюсь, когда компьютерный редактор негодует и подчеркивает мой текст красным — это значит, что я на правильном пути! Обычно я не пишу книг, но о своей трудной работе над цветаевским текстом я даже написала и уже опубликовала эссе — «Долгий путь от смысла к звуку», где постаралась объяснить, что Цветаеву надо переводить через ее музыку. В данный момент я тоже отдана Цветаевой: работаю над письмами, которые она написала Тесковой, своей чешской подруге.

— Что еще поменялось в вашем новом переводе «Писем 1926 года»?

— Я добавляла комментарии, которые тогда, тридцать три года назад, была не в состоянии сделать. Перевела в четыре руки с прекрасным мексиканским поэтом, Франсиско Сеговия, все поэмы, которые вошли в книгу, с рифмой и ритмом. Отдала на перевод немецкие письма переводчику с немецкого языка... Итак, если очень коротко, можно сказать, что этот перевод более зрелый.

— Кажется, на испанском до недавнего времени вообще не было хороших переводов стихов Цветаевой?

— Да, и поэтому мы вместе с Франсиско очень старались! У нас вышел уже целый сборник стихотворений Цветаевой. Люди, которые не любят эту работу так страстно, как мы, говорят: адский труд. Но когда получается — это такой восторг, на уровне чуда!

— Кроме того, в испанской поэзии сейчас ведь не принято рифмовать?

— Да, поэтому мы в своем переводе в основном использовали рифму ассонансную, думая не только о традиции испанского языка, но и об ухе и слуховом восприятии читателя.

— Но как же испаноязычные читатели встречали этот непривычный сборник?

— О, у нас уже есть целая группа поклонников Цветаевой, и я уже знаю, готовя новую книгу, что есть люди, которые ее ждут. А ведь когда я начала переводить Цветаеву, эта фамилия не существовала в испаноязычной культуре! Я помню, как мой издатель говорил: «Давай потренируемся, как произносится эта фамилия, а то придут журналисты, и я не смогу выговорить, это же очень трудно!»
А сейчас ее читают, ее ждут, о ней пишут, у нее своя жизнь в нашем испаноязычном мире!.. Если я чем-то горжусь, то — вот этим.

— Какая еще русская литература со временем приобрела для вас особое значение?

— Я много перевела Булгакова («Театральный роман», «Записки на манжетах», «Записки юного врача») и Нину Берберову, например. Но, конечно, нельзя сказать, что они — мое открытие. Мне очень живо вспоминается первый мой перевод Булгакова — «Зойкина квартира». Это было сплошное счастье, с которого я перешла на «Багровый остров», «Ивана Васильевича»... Я вообще влюблена в театр Булгакова. В Барселону, где я живу, английский театр недавно привез «Мастера и Маргариту» — у всех тут был восторг, а для меня отчаяние. Слишком много спецэффектов. «Ах-ах, Маргарита летает!» Ну и что, что летает… Для этого достаточно цирка. В моем понимаии театр — это совсем другое! Я была, может быть, единственной из шестисот человек, у кого эта постановка не вызвала восторга.

— А как началась работа над дневниками Льва Толстого?

— Это была моя мечта со студенческих лет. В университете у меня был преподаватель Александр Михайлович Бокучава, он вел семинар по Толстому, по его дневникам. И это было удивительно, необъятно… И я мечтала, что когда-нибудь займусь переводом этих дневников для испанских читателей. Для меня очень важное побуждение — дарить своим людям то, что я могу прочитать, а они не могут. Вот моей маме подарить, которой уже нет сейчас… И я очень хотела подарить именно живого Толстого, который общается с детьми, косит сено, путешествует. Но к этому нужно было очень серьезно подойти: жить в Москве, работать в библиотеке каждый день. Там, в библиотеке Государственного музея Толстого, я познакомилась с Аллой Полосиной из Ясной Поляны и через нее приехала в Ясную в первый раз. В общем, на эту работу ушло восемь лет! Восемь лет моей жизни, когда я занималась исключительно Толстым… хотя нет, все-таки какие-то маленькие вещички Цветаевой в это время я переводила. Потому что мне нужно отойти от писателя, чтобы на него потом смотреть новыми, свежими глазами.

— Что же вы искали в библиотеке?

— Например, для русских читателей очень знакомо, когда вместо неприличных слов и цензурованных отрывков просто скобки и точки… но для наших читателей это никак невозможно, у нас нет такой традиции. Все нужно было восстановить. Мне разрешили войти в «стальную комнату» архива Толстого, это на Пречистенке, где хранятся буквально все его сочинения; я видела сочинение десятилетнего мальчика, где он пишет о войне двенадцатого года… и там мы с текстологом искали те слова и те куски, где в советском издании было написано, например, «неразборчивое слово». Какое было счастье, когда неразборчивое слово, после того как мы долго его рассматривали и расшифровали, становилось разборчивым!!!

Толстой каждый день делал мне подарок: я шла в библиотеку и не знала, с каким Толстым встречусь сегодня! Однажды я прочитала письмо Толстого Страхову, где он пишет, что с интересом прочел его воспоминания об Афоне. «Что за воспоминания?» — подумала я. И в библиотеке мне помогли найти эту книжечку! В ней Страхов, помимо рассказа, ведет полемику с французом, который был за десять лет до него на Афоне и у которого был довольно прагматический взгляд на все… Я приехала в Испанию и рассказала издателю о своем открытии: «Очень хочу его переводить!» — сказала ему. «Давай», — согласился издатель. А надо сказать, что Страхов до этого вообще не существовал на испанском языке, но мой издатель к этому времени уже поверил в мой вкус. Я стала переводить и французскую книжечку, которая тоже библиографическая редкость. Получилось два разных взгляда на одну и ту же жизнь на Афоне. Православный русофил Страхов и прагматичный француз де Вогюэ. Когда книжка вышла на испанском, откликнулись итальянские и греческие издатели тоже. Мне это очень радостно!

— Вы ведь переводите еще и с греческого? Есть ли в греческих переводах точки соприкосновения с русскими?

— Нет ничего общего — и не только в языке, это просто разные миры. Небо и земля. Но разные миры тоже между собой разговаривают! Пастернак и Сеферис — абсолютно разные поэты. Но поэзия везде поэзия! Мне очень интересно наблюдать, как я по-разному ощущаю себя на разных языках. У меня даже голос меняется. В русской литературе есть подчеркнутая духовность — по крайней мере в той, которую я перевожу. Есть этот очень важный, самый главный компонент. В той греческой литературе, которую я перевела, ощущение мое более связано с морем, землей, более человеческими силами. Да, это очень разные ощущения, и они мне помогают перенастроиться. Кроме того, они дополняют друг друга!

— Но ведь у вас даже была фотовыставка «Греция — Россия», нацеленная на поиски сходства?

— Да… я помню себя все время с камерой в руках. В детстве думала, что стану кинооператором. С давних пор фотографирую то, о чем хочется рассказать. Выставка «Греция–Россия. Лабиринты судьбы» была у меня в Париже, потом докочевала до Барселоны. В ней Россия представлена через дерево, а Греция через мрамор. Мои фотографии есть и на некоторых обложках моих книг. У всего моего Рицоса, например, на обложках греческие мраморы. Для антологии своих переводов русской литературы — «Причудливый пейзаж русской литературы» — я использовала снимок, сделанный в Суздале: отражение храма. Потому что в моем представлении перевод есть отражение. Отражение оригинала. И чем точнее переводчик сможет отражать оригинал, со всеми его нюансами, со всеми его оттенками, со светотенью, — тем точнее будет у читателя представление о том произведении искусства, которое он держит в руках. Да, перевод — это тоже отражение.

Беседовала Татьяна Шабаева, culture.ru

Разместил: Espanol Дата: 07.10.2013 Прочитано: 13721
Распечатать

Смотрите также связанные новости

15.05.2017 - Репетитор испанского языка – как сделать успешный выбор
12.05.2017 - Испанский и/или каталанский?
04.05.2017 - Дни испанского языка прошли в Обручевском районе
04.11.2016 - Испанский язык для детей – дорога в успешную жизнь
24.10.2016 - Футболист, выйдя из комы, заговорил на испанском языке
Нет комментариев. Почему бы Вам не оставить свой?
Вы не можете отправить комментарий анонимно, пожалуйста войдите или зарегистрируйтесь.
      Знакомства